Война внутри

Профессор Владислав Иноземцев написал масштабный текст, который по классу и силе влияния на содержательные дискуссии, возможно, будет иметь последствия, сравнимые с "Концом истории" Фрэнсиса Фукуямы. Он утверждает: не 24 февраля 2022-го, а 11 сентября 2001 года начался главный конфликт эпохи. Не война РФ за территории, а война варварства против самой цивилизации. В первом конфликте, по его словам, народ-жертва сплотился и стал сильнее. В ходе второго западные общества четверть века превращаются в "стадо", умиляющееся собственному самоуничижению. Права человека и мультикультурализм, задуманные как инструмент против тоталитаризма, обернулись оружием против их создателей. 7 октября 2023-го он называет не менее судьбоносной датой: реакция западных элит на террористическую атаку ХАМАС показала, что цивилизация разучилась защищать себя, предпочитая расчеловеченную пропаганду и изощренное оправдание зла.

Поэтому атака ХАМАС и война в Украине не складываются в единую концепцию этого раскола. Коалиции здесь не совпадают: правые изоляционисты, отказывающие в помощи Киеву, безоговорочно поддерживают Израиль; левые, подменившие террористический ХАМАС "сопротивлением", в основном остаются союзниками Украины. Разгадка не в "идентичности" как таковой, а в том, какую теоретическую ячейку конфликт занимает у каждой стороны.

Для деколониальной левой идеологии существуют не жертвы и агрессоры, а два разных типа империализма: классический территориальный, где сильное государство напрямую захватывает землю соседа, – и settler colonialism, где поселенческое государство строится на земле, отнятой у коренного населения. Украина попадает в первую категорию: маленькая страна, отбивающая военное вторжение большого соседа, – сюжет, который антиимпериалистическая традиция левых считает своим по определению. Израиль в академической деколониальной литературе последних десятилетий давно закреплен во второй категории – не как жертва, а как агрессор. Дело не в цвете кожи украинцев и не в их западности – дело в том, в какую готовую теоретическую нишу конфликт вписывается.

Поддержка Израиля правыми изоляционистами держится на двух вполне конкретных опорах: евангелическом христианском сионизме, глубоко укорененном в электоральной базе MAGA, и личном политическом бренде Трампа, для которого соглашения Авраама – самое главное дипломатическое достижение. Украина в эту структуру не вписывается ни религиозно, ни электорально, отсюда транзакционное безразличие (и даже ненависть), а не идеологический отказ от морали.

В обоих случаях внешнему игроку не нужно ломать чужие принципы – достаточно найти готовую нишу, в которую его противник уже не помещается, и усилить ее. Кремль успешно активировал транзакционное безразличие правых к далекой для них войне. А спонсоры ХАМАС отлично усвоили деколониальную рамку левой академии, которая и назначила агрессора жертвой.

Иноземцев верно указал точку отправления, но не стал вдаваться в детали ради описания немедленного эффекта. Сразу после 11 сентября 2001 года Запад ответил неоконсервативным триумфом – Ираком, Афганистаном, доктриной силового экспорта демократии. Именно провал этого проекта – сфабрикованные предлоги, бесконечные войны, эрозия доверия к собственным институтам после 2008 года – подготовил почву для деколониального разворота 2010-х, который и оформил тот механизм, который сегодня определяет реакцию и на 7 октября, и на войну в Украине. И назначил "повесточку", которая не только сломала жизни десятков тысяч гендерно неуверенных людей – и женщин, и мужчин, – но и переучредила сами институты: университеты, редакции, корпоративные советы, отделы кадров – вокруг принципа групповой принадлежности вместо индивидуальной заслуги, заменив равенство возможностей квотой. Принципы DEI должны были исправить историческую несправедливость. Вместо этого институционализировали аналогичное деление на своих и чужих, о котором мы пишем, только на этот раз этот раскол обратился против собственных граждан того самого Запада, который и породил "повесточку".

А 11 сентября запустило не войну цивилизации с варварством напрямую, а двадцатилетний цикл, в конце которого Запад стал распределять солидарность не по принципу, а по теоретической и электоральной нише – и именно в эту нишу, а не в брешь между цивилизациями, сегодня бьют его противники.

Иноземцев прав: 9/11 действительно оборвало иллюзию, которую, заметим, подарил миру Фукуяма – идею, что история закончилась победой одной идеологии над всеми ее соперниками. Но также оборвался и сценарий Самуэля Хантингтона, где цивилизации сталкиваются на внешних рубежах. Скорее, разразился спор внутри самой победившей цивилизации о том, готова ли она платить за собственные принципы. И мы находимся внутри этого спора, из которого получаются кровавые ошметки государств и наций, принципов и мнений. А история не закончилась и не раскололась по границам культур – просто вернула нас к исходному вопросу: во что западный человек верит на самом деле, если придерживаться веры становится слишком дорого.

И здесь кроется парадокс: кризис смыслов совпал со сменой техно-экономической парадигмы. Прежние революции, по Карлоте Перес, – пар, электричество, цифра – меняли то, как человек производит, но оставались равнодушны к тому, во что он верит. А вот искусственный интеллект оказался совсем не равнодушен к нашим спорам: методично оцифровывает и зашивает в алгоритмы ту моральную оптику, которая побеждает прямо сейчас. А значит, технологии впервые способны не только отразить исход идеологической войны, но и зафиксировать его в инфраструктуре будущего. И это не метафора: alignment tax (самоограничение ради безопасности технологий) наглядно показывает, что модели, подогнанные под моральную рамку, теряют в точности. Чем настойчивее ИИ учат идеологии, тем хуже он справляется с формулировкой правдивых суждений и выводов (как доказал кейс Gemini – опять DEI, только теперь с разноцветными нацистами).

Раньше шла война за душу человека.

Теперь цена победы идеологии – некомпетентность машины.

Аарон Леа, Борух Таскин