Россия как историческая система – и свобода русского человека

Я внимательно прочитал статью Абрахама Майвина. В ней есть сильная и необходимая постановка вопроса: проблема России действительно не сводится к Путину, отдельной группе чекистов или случайному историческому отклонению. Российская государственная система обладает способностью восстанавливать вертикаль власти, подавлять горизонтальные связи, превращать человека в ресурс государства и требовать от общества жертв во имя сохранения самой государственной конструкции.

С этим спорить трудно.

Однако автор начинает с анализа исторической системы, а заканчивает приговором русскому народу. Именно в этом месте исторический анализ превращается в этнический фатализм.

Государственная конструкция, политические институты, имперская модель управления и русский человек – не одно и то же. Подменяя одно другим, мы не приближаемся к пониманию России, а создаём ещё один вариант теории её "особого пути" – только теперь не возвышающий, а обвинительный.

Сначала о точности цитат

Особенно меня остановила приведённая в статье цитата из Карла Маркса.

Я учился в одном из экономических вузов Москвы и серьёзно увлёкся Марксом в середине 1980-х годов, когда Михаил Горбачёв стал Генеральным секретарём ЦК КПСС. Я читал Маркса не по сборникам афоризмов, а как автора экономической, философской и исторической системы. Поэтому столь резкой и стилистически необычной цитаты о России я у него не помнил. Проверка показала, что моя память меня не подвела.

Более того, работа Маркса "Разоблачения дипломатической истории XVIII века", на которую обычно ссылаются распространители этой цитаты, впервые была опубликована на русском языке только в 1989 году – в журнале "Вопросы истории". В советские собрания сочинений Маркса она не входила и широкому читателю практически не была известна.

В статье Майвина Марксу приписаны слова о России, которая якобы не имеет отношения к Руси, "украла" её название и пришила историю Орды к истории Руси "белыми нитками".

Такой цитаты в тексте Маркса нет.

В четвёртой главе "Разоблачений" Маркс действительно крайне жёстко противопоставляет раннюю Русь и Московию. Он действительно пишет: “Modern Russia is but a metamorphosis of Muscovy.” То есть: "Современная Россия есть лишь метаморфоза Московии". И далее: “Muscovy was nursed and grew up” in the school of Mongolian slavery. То есть Московия, по Марксу, была воспитана и выросла в школе монгольского рабства.

Это реальные слова Маркса. Они достаточно резки и не нуждаются в усилении.

Но фразы об "украденном названии", "восьмистах годах" и истории, "пришитой белыми нитками", в опубликованном английском тексте Маркса нет. Перед нами поздняя публицистическая компиляция, составленная на основе некоторых действительных марксовых положений, но оформленная как дословная цитата.

Это не мелкая неточность. Когда автор строит исторический приговор народу, он обязан особенно тщательно проверять свидетельства обвинения.

Не Столыпин

Статья начинается словами, приписанными Петру Столыпину: "В России за 10 лет меняется всё, за 200 лет ничего". Надёжных свидетельств того, что Столыпин произносил или писал эту фразу, не найдено. Её нет ни в известных текстах Столыпина, ни в собраниях его высказываний.

Первое документированное употребление близкой формулы обнаружено в рассказе врача и писателя Максима Осипова "В родном краю", опубликованном в журнале "Знамя" в 2007 году: "За пять лет в России меняется многое, за двести – ничего". Сам Осипов сообщал, что записал эту мысль в дневнике в 2003 году. Атрибуция Столыпину возникла позднее и не имеет документального основания. Это особенно существенно потому, что Майвин называет данную фразу "фундаментальным стержневым фактом российской истории". Но фундамент серьёзного анализа нельзя закладывать на цитате, которой историческое имя было присвоено задним числом.

Что произошло в 1472 году

Не менее спорно утверждение о том, что именно 1 августа 1472 года Московское царство перестало платить дань и стало независимым государством.

В историографии действительно существует версия, связывающая прекращение выплаты ордынского выхода с 1472 годом. Большая российская энциклопедия говорит о приостановке выплат Иваном III в 1472 году. Другие академические источники относят прекращение дани к 1476 году, а символическим завершением зависимости считают стояние на Угре в 1480 году. Иными словами, перед нами исторический процесс и предмет дискуссии, а не бесспорно установленный акт рождения государства в конкретный календарный день.

Наконец, говорить о "Московском царстве" применительно к 1472 году анахронично. Иван IV был первым московским правителем, официально венчанным на царство как "царь всея Руси", и произошло это только в 1547 году.

Историческая периодизация всегда содержит условность. Но тогда эту условность необходимо обозначать, а не выдавать за точку, от которой можно механически отсчитать пять с половиной веков неизменного национального рабства.

Бжезинский говорил прямо противоположное

В статье Збигневу Бжезинскому приписывается формула: "Россия может существовать или как империя, или никак". Это существенно искажает его мысль.

В статье "The Premature Partnership", опубликованной в журнале Foreign Affairs в 1994 году, Бжезинский писал: “Russia can be either an empire or a democracy, but it cannot be both.” То есть: "Россия может быть либо империей, либо демократией, но не может быть и тем и другим одновременно". Разница принципиальна. Приписанная Бжезинскому фраза означает, что без империи Россия вообще не способна существовать. Подлинная фраза означает другое: Россия может существовать без империи, но для этого она должна отказаться от имперской модели и стать демократией.

У Бжезинского есть историческая альтернатива. В статье Майвина она устранена.

Именно так публицистический фатализм создаётся посредством изменения нескольких слов.

Фраза о философии

Фраза: "Польза философии не доказана, а вред от неё возможен" действительно существовала и связана с ограничением преподавания философии в российских университетах в 1850 году. Однако принадлежала она не Николаю I, а министру народного просвещения князю Платону Ширинскому-Шихматову. Само ограничение проводилось в период правления Николая I и соответствовало реакционному курсу последних лет его царствования.

Здесь общий смысл статьи не опровергается: российское государство действительно опасалось самостоятельной мысли. Но историческая точность всё равно необходима. Особенно когда отдельные фразы используются как доказательство неизменной природы целого народа.

Путин процитирован верно

Цитата из послания Владимира Путина Федеральному собранию 16 мая 2003 года приведена в статье по существу верно. Путин действительно сказал: "Это ещё и огромные жертвы, лишения нашего народа. Именно таков тысячелетний исторический путь России". И назвал это способом воспроизводства России как сильной страны.

Эта цитата важна. В ней государство прямо ставится выше человека. Жертвы и лишения изображаются не как трагическое исключение – война, катастрофа или чрезвычайная ситуация, – а как нормальный способ исторического существования страны.

Здесь Майвин видит проблему точно: российская государственная традиция действительно склонна оправдывать страдание человека необходимостью сохранения территории, величия и силы. Но из признания Путиным определённой государственной модели ещё не следует, что иной модели существования России быть не может. Тем более из этого не следует, что именно русский народ требует собственного порабощения.

Путин описывает и одновременно оправдывает систему, которую он возглавляет. Он не открывает вечный закон русской природы.

Где исторический анализ превращается в приговор

Главная ошибка статьи находится не в отдельных цитатах, а в самой логике рассуждения. Автор последовательно соединяет четыре различных объекта: Московское государство; Российскую империю; советскую и путинскую государственную систему; русский народ как этническую общность.

Но государство – не народ. Имперская конструкция – не национальный характер. Исторически воспроизводимый институт – не генетическая или метафизическая природа человека.

Можно обоснованно утверждать, что российская государственная система веками подавляла горизонтальные связи. Можно исследовать отсутствие устойчивой защиты собственности, зависимость суда, подчинённость общества бюрократии, уничтожение местного самоуправления и периодическое восстановление неограниченной вертикали.

Но Майвин делает другой ход. Он вводит понятие "русского подсознания", которое якобы боится свободы, не способно к самоорганизации и вынуждает любую власть восстановить рабство. Это уже не историческая гипотеза, а замкнутая конструкция, которую невозможно опровергнуть.

Если авторитаризм восстановился – значит, виновато русское подсознание. Если демократия потерпела поражение – это тоже подтверждает русское подсознание. Если отдельные русские выбирают свободу, покидают авторитарную систему, сопротивляются ей или погибают в борьбе с ней, они объявляются не народом, а малочисленной интеллигенцией, которая никого не представляет.

Таким способом теория заранее исключает любые факты, способные ей противоречить.

Кто тогда отвечает за несвободу?

Тезис о коллективном бессознательном парадоксальным образом снимает ответственность с конкретных создателей и защитников режима. Если Путин является всего лишь воплощением народного подсознания, то исчезают:

– персональная ответственность Путина;

– ответственность силовых структур;

– ответственность политических и экономических элит;

– механизмы пропаганды и государственного насилия;

– уничтожение независимых институтов;

– сознательный выбор людей, обслуживающих репрессивную систему.

Остаётся один вечный виновник – русский народ.

Это очень удобное объяснение. Оно объясняет сразу всё, а потому в действительности не объясняет ничего.

Историческая причинность заменяется психологической метафорой. Государство, которое столетиями разрушало способность людей к самоорганизации, объявляется следствием отсутствия этой способности у самих людей.

Получается круг: государство подавляет горизонтальные связи, потому что у народа их нет; а у народа их нет, потому что такова природа этого государства.

Не оправдание, а различение

Я не предлагаю оправдывать русских историей, пропагандой или страхом. Россия совершила преступную агрессию против Украины. Миллионы российских граждан поддержали войну, приспособились к ней или предпочли её не замечать. Это не должно быть скрыто за разговорами о "хорошем народе" и плохом правителе.

Но коллективная политическая ответственность за происходящее – не то же самое, что утверждение о врождённой неспособности народа к свободе. Первое требует признания, оценки и действия. Второе объявляет действие бессмысленным.

Если русский человек по своей природе неспособен к свободе, тогда бессмысленны сопротивление, эмиграция, просвещение, создание институтов и личный нравственный выбор. Всё заранее проиграно.

Но этому противоречат не только отдельные личные истории.

В России существует множество политических заключённых. Это люди разных возрастов, профессий и взглядов. Среди них есть известные политики и журналисты, но есть и обычные граждане, имена которых редко появляются в международной прессе. Они получили реальные сроки за антивоенную позицию, публичное несогласие, гражданскую деятельность, защиту прав человека или отказ подчиниться навязанной лжи. Сам факт их существования опровергает представление о русском обществе как о полностью однородной массе, внутренне стремящейся к рабству. Эти люди не отменяют ответственности тех, кто поддерживает войну и режим. Они не доказывают, что Россия неизбежно станет свободной. Но они доказывают другое: способность к свободному выбору, сопротивлению и сохранению человеческого достоинства в российском обществе не исчезла.

Их слишком много, чтобы объявить всех случайными исключениями, не имеющими отношения к народу.

Есть и те, кто уехал, потому что не захотел участвовать в происходящем или жить внутри системы принуждения и лжи. Такой выбор сам по себе никого не делает героем. Но он также показывает, что происхождение, язык и культурная принадлежность не определяют политический и нравственный выбор человека заранее.

Свобода существует только как выбор субъекта

Свобода не является национальным свойством, автоматически присущим одним народам и навсегда отсутствующим у других. Она существует как возможность и как выбор субъекта. Общество может создавать условия, в которых такой выбор становится нормальным, защищённым и массовым. Государство может, напротив, превращать свободу в опасное исключение, за которое человек платит профессией, имуществом, тюрьмой, изгнанием или жизнью. Российское государство слишком часто делало именно второе.

Но трудность выбора не означает невозможность выбора. Исторически воспроизводимая несвобода русских не равна природной неспособности русского человека быть свободным. Это различение необходимо сохранить. Иначе критика российского государства превращается в отрицание человека.

Инвертированная кремлёвская теория

У Кремля есть теория особой русской цивилизации. Согласно ей, русскому человеку не подходят западные институты, индивидуальная свобода, политическая конкуренция и правовое государство. У России собственный путь, собственная духовность и собственное понимание свободы.

Майвин, выступая против Кремля, воспроизводит ту же конструкцию.

Кремль говорит: "Русские не нуждаются в западной свободе, потому что они особый народ". Майвин фактически говорит: "Русские неспособны к свободе, потому что они особый народ". Знак изменён. Структура рассуждения сохранена.

В обоих случаях русский человек лишается субъектности. За него заранее решено, что он такое, чего он хочет и на что способен.

"Национальная страсть ко лжи" и государственная технология

Перед эпилогом Майвин пишет: "Россия поражает своей национальной страстью ко лжи, считая её спасительной". Но кто является субъектом этой "страсти" – русский народ, граждане России, государство, правящая элита или культура вообще?

Уже в следующем предложении речь идёт не о народе, а о российском государстве, которое скрывает цивилизационное отставание, представляет его как внешнюю военную угрозу и тем самым оправдывает мобилизацию, укрепление власти и экспансию. То есть описывается государственная технология, но ответственность за неё переносится на некую "национальную страсть ко лжи".

Государственная ложь существует. Национальная страсть ко лжи – недоказанное обобщение.

Ложь государства можно исследовать: кто её производит, через какие институты распространяет и какую политическую задачу она решает. Участие части общества в её воспроизводстве не превращает ложь во врождённое свойство народа.

Ссылка на И. М. Клямкина также требует осторожности. В статье неясно, относится ли она ко всему абзацу или только к мысли о подмене цивилизационной угрозы военной. У Клямкина действительно есть близкая аналитическая линия: российское государство отвечает на цивилизационное отставание милитаризацией и образом внешнего врага. Но речь у него идёт о механизме власти, а не о природной склонности народа ко лжи.

Точную формулу Майвина как дословную цитату Клямкина подтвердить не удалось. Поэтому корректнее считать её пересказом близкой ему концепции.

И здесь вновь проявляется главная подмена статьи: характеристика государственной системы превращается в характеристику народа.

Итог

Сильная часть статьи состоит в признании того, что путинский режим вырос не из пустоты. Российская государственная система действительно имеет длительную традицию централизации, имперского расширения, подавления самостоятельных общественных сил и принесения человека в жертву государству.

Слабая и, на мой взгляд, ошибочная часть начинается там, где свойства государственной конструкции объявляются неизменной сущностью русского народа.

Правильная постановка вопроса звучит так: Почему российская государственная система снова и снова уничтожает субъектность человека и восстанавливает неограниченную вертикаль?

Майвин фактически отвечает на другой вопрос: Почему русские по своей природе хотят быть рабами?

Первый вопрос требует исследования институтов, исторических решений, структуры собственности, политического насилия, ответственности элит и условий формирования свободного человека.

Второй вопрос уже содержит готовый приговор.

Я не отрицаю тяжесть русской истории. Я не отрицаю ответственность российского общества за настоящее. Я не верю в автоматическое появление "прекрасной России будущего" после ухода Путина.

Но я также не принимаю утверждение, что русский человек навечно приговорён к рабству.

История не гарантирует свободу. Государство не дарит свободу. Народ сам по себе тоже не является её гарантией.

Но свобода существует, пока существует человек, способный её выбрать.

И именно этот выбор – а не этническое подсознание и не предписанный исторический путь – делает человека субъектом.

Виктор Арден